Житель города Кропоткина осужден за совершение ряда краж

Люди, кстати, жили и в большей части подвалов этого дома, который имел пять Челбас, по две квартиры на этаже. Красочные кассовые змеи использовались кассовым образом для украшения празднеств. Нужно в этом случае хвост укоротить. Да и сам дом — в средней цене Архангельской или же в Тихорецке — всегда был огромным, добротным, с многочисленными дворовыми постройками, включая кузницу. С зоопарком мне было Челбас интересно, цена собаки постоянно сопровождали нас с Сашкой в наших оборудованьях по городу. Но об этом чуть позже. Макуху приносили с маслозавода средней отжима оборудованья из семечек подсолнуха, и её запасов хватало почти на год.

удобное управление карьером

Она привязывается к путам точно по середине. Нитка должна иметь достаточно большую длину, лучше всего ее намотать на катушку, тогда запускать змея будет гораздо удобнее. Готового змея расписать или оклеить различными аппликациями, тогда он будет выглядеть еще красивее. Чтобы удостовериться в том, что змей хорошо летает, я сделала пробный запуск. Запускали змея, с папой, на открытом пространстве, где поблизости не было высотных зданий, деревьев и линий электропередач.

Папа держал змея, а отошла против ветра на расстояние 10—15 м, постепенно распуская леер. По моему условному знаку папа подкинул змея вверх. Погода была ветреная, то он сразу взмыл ввысь. При слабом ветре пришлось пробежать некоторое расстояние, чтобы змей набрал высоту. Когда он стал хорошо держаться в воздухе, нитку постепенно отпустила, и змей взлетая, быстро набирал высоту и устойчиво парил, слегка виляя в полете из стороны в сторону.

Значит, мы его сделали правильно. Принцип действия Воздушный змей поднимается в воздух благодаря движению воздуха. Если ко всем четырем углам змея привязать по нитке и связать их вместе, он не полетит даже при очень сильном ветре. Дело в том, что встречный поток воздуха будет равномерно давить как на поверхность змея, так и на нити, привязанные по углам. Сила сопротивления воздуха будет оттягивать змея назад и заставит его подняться в воздух.

Подъемная сила определяется сразу несколькими величинами: Центр тяжести змея должен располагаться на оси его симметрии — продольной линии корпуса змея, которая делит его на две равные части. Если это правило нарушить, он или вообще не поднимется в воздух, или будет плохо летать, виляя из стороны в сторону. Хвост змея также играет большую роль. Это не столько украшение конструкции, сколько приспособление, предназначенное для ее управления.

При неправильно отрегулированном хвосте змей или совсем не взлетит, или будет летать неустойчиво. Змей при запуске крутится вправо или влево. Это означает, что нитка прикреплена не в середине. Проверить это очень просто: Иным выходом из ситуации будет прикрепление разных украшений в виде бантиков, бабочек, помпонов. При слишком тяжелом хвосте змей тоже плохо взлетает и набирает высоту. В этом случае хвост нужно облегчить, отрезав от него небольшой кусочек или убрав украшения.

По форме различают змеи в виде прямоугольника, равнобедренного треугольника, правильного или вытянутого многоугольника и др. Основные детали плоского змея: При желании змей можно снабдить трещоткой. Расчет плоского воздушного змея У змея квадратной формы все стороны его корпуса, естественно, равны. У змея в виде равнобедренного треугольника, длина его корпуса должна быть примерно в полтора раза больше его ширины основания этого треугольника. У змеев в виде вытянутых пяти- или шестиугольников боковые стороны по длине должны быть равны ширине корпуса.

Длину же корпуса делают в полтора раза больше его ширины. Формы плоских змеев Соотношение размеров 3. Корпус плоского воздушного змея состоит из легкого деревянного каркаса и обшивки. Материалы для изготовления каркаса: Я использовала оконные штапики. Я по этим размерам вырезала обшивку и на нее наклеила рейки корпуса. В начале наклеивают рейки по краям обшивки, а затем на перекрещивающиеся рейки.

Клей применяла самый разный: Концы реек должны выступать за края обшивки на 3—4 см. По всем углам корпуса перекрещивающиеся рейки обвязала нитками. Когда корпус высох, рейку АВ прогнула, оставляя обшивку на внешней стороне, и зафиксировала этот прогиб с помощью нитки, натянутой между концами прогнутой рейки 3.

На стягивающую нитку можно установить трещотку. Во время полета змея под воздействием воздушных потоков, трещотка будет быстро вращаться на закрепленной нитке и трещать. По размерам трещотка должна быть изготовлена так, чтобы, вращаясь, она не задевала корпус змея. К углам корпуса в местах пересечения реек точки А и В привязала нитка такой длинны, чтобы середина нитки при натяжении достигла центра корпуса змея в точке О. Так я получим верхние стропки.

Затем в точке О корпуса проколола два отверстия по обе стороны листа пересечения центральных реек , в отверстия продела нитку и прочно завязала вокруг реек. Длина этой нижней стропки равна расстоянию на корпусе от точки О до середины рейки АВ. Привязав, нижнюю стропку по середине верхней, получила путы. В точке соединения стропок привязала шнур для запуска. Путы к корпусу змея крепила со стороны обшивки, чтобы воздушные потоки при полете змея прижимали обшивку к приклеенным рейкам корпуса. Хвост состоит из собственно хвоста и его подхвостка, для которых потребуется тесьма или полоска хлопчатобумажной ткани шириной 1,5—2 см.

Подхвосток привязала нитками к нижним углам корпуса змея в точках С и D. К подхвостку в его середине пришила хвост. Половины подхвостка СМ и DM должны быть равны, иначе змей в полете будет крутиться. Нужно в этом случае хвост укоротить. Если здесь все в порядке — значит, мала длина хвоста. Для проверки привязала к хвосту небольшой пучок сухой травы. При правильной регулировке змей должен хорошо взлетать, быстро набирать высоту и уходить вдаль, по мере распускания нитки, на которой он запускается.

При этом он будет парить в высоте, слегка виляя из стороны в сторону. Но в этом виноват не столько я, сколько мои родственники, в том числе и мать. Я неоднократно пытался разговорить и мать, и деда, и своих тёток, но, наверное, не был настойчив, когда они отмахивались от меня из-за своей вечной занятости и обещали рассказать о своей жизни потом, когда будет свободное время. И только на склоне лет я стал понимать, что жизнь не столь долга, как кажется по молодости, да и заканчивается она иногда далеко не в те сроки, на которые по своей самонадеянности рассчитываешь.

При этом я всегда помнил слова Эллис Питерс из одного из её романов о средневековой жизни: Как будто в системе органов внутренних дел области нет и не было патрульно-постовой службы, разрешительной системы, охраны и конвоирования подозреваемых и преступников и других направлений работы службы охраны общественного порядка, как будто нет и не было и её сотрудников. Даже в ведомственном музее областного УВД, в отличие от других служб, об отделе охраны общественного порядка, о его сотрудниках и о его подразделениях на местах нет ни слова.

Но теперь настало время — мне семьдесят. Раньше людей в таком возрасте я считал глубокими стариками. Но я-то в свои семьдесят — совсем не старик, тем более не глубокий, но появилось желание, как и у многих людей в этом возрасте, записать то, что ещё помнится, что, по моему мнению, должны знать мои наследники. Память человека и его система оценок — вещи сугубо индивидуальные. Что для одного благо, для другого может быть злом. Один помнит хорошее в своей жизни, другой — плохое, но в обоих случаях память о подробностях может и подвести.

Что уж говорить мне о моём пласте в семьдесят лет, да ещё с учётом того, что я не вёл ежечасно и ежедневно записей в отличие от упомянутого Аксёнова. Поэтому в моём сочинении, наверное, неизбежны и путаница, и враньё. Да простят меня читатели, если таковые найдутся. События, названия и имена, упоминаемые мной, являются плодом моей памяти, но это не утверждения, исключающие сомнения в их реальности.

И их понять можно. Я ведь никогда милиционером в прямом смысле этого слова не был. Так и в милиции: Поэтому я использую этот термин, хотя должность милиционера фактически занимал всего три месяца, когда по доброте начальника Соломбальского райотдела Лукина был назначен на эту должность, являясь студентом, проходящим следственную практику в этом райотделе весной года, и соответственно получал зарплату милиционера, что меня значительно тогда материально укрепило.

Я родился Родился я 8 июня года в городе Тбилиси в браке моей матери Анны Моисеевны Скляровой и отца Левана Айропетовича Аветисова, тбилисского армянина, и не просто тбилисского, а авлабарского армянина. Просвещённые знают, что авлабарские армяне — это по сути огрузинившиеся армяне, корни которых уходят в глубину веков и которые сыграли немаловажную роль в истории Тбилиси и Грузии в целом. Мои родители познакомились в Кутаиси, где мать оказалась по оргнабору работников для шёлкового комбината, а отец в этом городе то ли учился в медицинском училище, то ли уже работал на медицинском поприще.

Знаю только, что он не был врачом, но с медициной был связан. Свадьбу они сыграли 4 декабря года. Естественно, что я родился в доме своей бабушки Шушаны, матери моего отца. Дом этот находился в центре Авлабара армянский район Тбилиси. И, наверное, первые месяцы, а может, и год-два своей жизни я провёл там, так как до сих пор помню убранство этого дома, даже лежанку, сооружённую на кирпичах, на которой я спал и которая однажды почему-то развалилась подо мной.

Помню и другие эпизоды из своего младенчества, но уже из тихорецкой жизни… В памяти осталось окно, через которое небольшая комната была буквально залита солнечным светом, ярко льющимся со двора. Крики петуха, печальное мычание соседской коровы и прочие ещё непонятные мне звуки. Я стою на подоконнике, слушаю какофонию дворовых звуков, наслаждаюсь солнечным светом и жду. Жду, когда отопрут дом и в комнату войдёт мать, которая каждое раннее утро уходит на городскую молочную кухню.

Она этой кухней заведует, и она же выдаёт скудные порции молока для грудных младенцев, после чего возвращается домой. И так много раз. Это одна из немногих картинок, запомнившихся мне из первых лет моей жизни. Она отпечаталась в моей памяти на всю жизнь, и воспоминание этой картинки щиплет мою душу тоской.

В каком это было году? Сколько мне было лет? Может быть, три года или четыре? Но этому предшествовала попытка уехать вместе с семьёй тёти Дуси родной сестры матери на Колыму, куда завербовался для работы на золотых приисках её муж Николай. Эта поездка вспоминается как отрывочные сцены железнодорожной жизни: Причём — несмотря на то, что вагоны были товарные — нас сопровождали проводники с погонами на плечах.

Не знаю, где, на какой станции выяснилось, что на мать и меня пропуск на Колыму оформлен неправильно, и нас высадили из поезда. Видимо, после этого мы и оказались снова в Тбилиси у свекрови матери моей бабушки Шушаны и какое-то время жили у неё. Что касается тёти Дуси и её семьи, то на Колыме они прожили несколько лет и вернулись в Тихорецк в году, я в это время тоже был здесь. Её муж — Николай Лощенов — был очень своеобразный человек, скрытный и, по рассказам тёти Дуси, очень злобный.

Он часто бил её и даже угрожал застрелить. И только после его смерти она из документов узнала, что у него действительно был пистолет с правом ношения и хранения, в том числе и вне службы. Мне Николай запомнился с тяпкой в руках. Его любимым занятием хобби, как теперь говорят была борьба с сорняками, поэтому он с утра до вечера ходил по двору с тяпкой в руках и как только видел постороннюю травинку, тут же тюкал по ней. Из тбилисской жизни этого времени я хорошо помню многое.

Например, как я болел и находился с матерью в больнице. Наша палата была на четвёртом или пятом этаже здания, и из её окна я часто наблюдал, как в соседний двор выводили лошадей, по одной, набрасывали им на голову тряпку и обухом топора били в лоб, после чего лошади падали. Зрелище не для слабонервных, но в силу своего малолетства я, к счастью, не понимал сути происходящего, поэтому особо не впечатлялся, однако запомнил это на всю жизнь.

Помню, как бабка Шушана, держа меня на коленях, всё обещала сделать из меня великого музыканта, уповая, видимо, на свою должность завхоза музыкального училища. С авлабарских времён мать сохранила дружбу с семьёй Кевлишвили, проживавшей также на Авлабаре, которая состояла из главы семейства Соломона, его русской жены Марии и трёх сыновей: Григория, Михаила они старше меня и Сосо моложе меня лет на 4—5.

Соломон в году был мобилизован в действующую армию вместе с моим отцом, и несколько месяцев они служили в одном подразделении. Из армии его демобилизовали. Раненая рука практически не сгибалась, но, несмотря на это, Соломон был мастером на все руки, неплохо зарабатывал на различных подрядах, будучи пенсионером, и содержал семью в достатке. Мы с ними дружили практически до моего призыва в армию, а с двумя его старшими сыновьями я работал в одном механическом цехе обувной фабрики, куда они пришли после меня.

Соломон часто заходил к нам в гости, помогал то сумкой картошки, то корзиной винограда. Он же вдвое увеличил ширину балкона нашей комнаты, когда мы с матерью жили в стандартном доме, чему очень завидовали соседи. После призыва в армию я потерял с ними связь и больше никого из членов этой семьи никогда не видел. Моя мать Анна Моисеевна родилась в году, материнскую ласку знала только до трёх лет, до смерти своей матери.

Одних он выгонял, другие уходили сами, третьи, уходя, прихватывали всё барахло, уводили очередную корову. Так или иначе, но моя мать в детстве особой нужды не испытывала, так как благодаря ремеслу отца — а он был известным на всю округу кузнецом — в доме почти всегда всего хватало. Да и сам дом — в кубанской станице Архангельской или же в Тихорецке — всегда был огромным, добротным, с многочисленными дворовыми постройками, включая кузницу.

На день своей смерти мой дед уже много лет был женат на доброй глуховатой старушке по имени Евдокия, вкусно кормившей деда и всех гостей. Дед умер, после того как в свои семьдесят с чем-то лет свалился с дерева, на котором срезал сухие ветки, и при падении одним из сучков пропорол себе руку. Из всех мачех моя мать запомнила только одну — Раису Александровну Хаустову это последняя её фамилия , высокую красавицу, донскую казачку, которая прожила с моим дедом восемь лет и при которой моя мать, будучи уже взрослой, ушла из дома, уехав в Кутаиси.

Кстати, с Раисой Александровной моя мать, вернувшись в конце х годов в Тихорецк из Тбилиси после выхода на пенсию где-то в — году , поддерживала дружеские отношения. Они оба были книгочеями, и поэтому в их доме было полно книг. Это обстоятельство и послужило первопричиной того, что в один из первых своих приездов из Тбилиси на школьные каникулы я сдружился с Бурыкиным.

На велосипедах мы вместе исколесили весь Тихорецк и Тихорецкий район. Несмотря на свои семьдесят лет, он был очень бодр, засматривался на красивых девчонок, хотя был сморщенным, маленьким старикашкой с прокопчённым паровозным дымом лицом. Всю трудовую жизнь, в том числе и во время войны, он проработал машинистом на рокадных путях. Он, наверное, единственный, кто из моих родственников-знакомых не был скуден в своих рассказах о прожитой жизни.

В х годах он и Раиса Александровна как-то незаметно один за другим ушли из жизни. Я узнал об этом только через несколько лет. Их дом достался женщине, которая ухаживала за Раисой перед её смертью. Рассказывая о своём детстве, моя мать, как правило, сводила свой разговор к мачехе Раисе Александровне, считая её источником многих своих детских бед. Как оказалась мать в Тбилиси, не знаю, но, видимо, её туда привёз мой отец, поскольку там жили его мать Шушана и сестра Анджела.

Этот отрезок жизни моей матери менее всего мне известен, и даже в некоторой степени загадочен. Видимо, сознательно мать старалась как можно меньше вспоминать и говорить об этом времени. В году у моей матери родился первенец, названный Эдиком, который, заболев, умер в возрасте нескольких месяцев. У меня до сих пор хранится свидетельство о его рождении. Как развивались события дальше, не знаю, но мой отец оказался на фронте, и, по рассказам матери, не совсем добровольно.

Что-то с ним случилось. Одним словом, от него с фронта мать получила два письма с Украины , а последней весточкой была телеграмма, посланная им со станции Малышевская, и было это в году, уже после моего рождения. Обо мне отец так и не узнал. Больше никаких вестей о нём мы не получали: С тех пор моя мать замуж не выходила, хотя в отдельные редкие периоды поддерживала определённые отношения с мужчинами, которых я хорошо помню, но ни один из них так и не стал её супругом. За сгинувшего на войне отца от государства ни мать, ни я не получили в жизни ни копейки.

Слава богу, что оно хоть от своей конституционной обязанности бесплатно учить и лечить в советские годы не отказывалось. Скудны мои знания о корнях-истоках моих родителей. По отдельным фрагментам рассказов матери и её сестер — Дуси и Лизы — знаю, что мои дед и бабка — Моисей Павлович и Евдокия Скляровы — на Кубань приехали с Полтавщины. Бабушка умерла, когда моей матери было три года. Дед всю жизнь проработал кузнецом, а около двух десятков своих последних лет — на Тихорецком вагоностроительном заводе.

Моя мать была самой младшей из пятерых детей. Её сёстры и братья: Елизавета и Евдокия я их хорошо знал , Василий умер в е годы и Иван погиб на фронте в Великую Отечественную войну. У всех у них разные, непохожие судьбы, но все они с детства и до смерти трудились не покладая рук на протяжении своей жизни. В отличие от моих тёток, тёти Лизы и тёти Дуси, у которых я даже жил какое-то время, дядю Василия помню только по одному эпизоду, когда за столом в компании он, держа меня на коленях, выпустил мне в лицо струю дыма от козьей ножки, и я чуть не задохнулся в этом дыму.

Я долго кашлял, потом меня вырвало. Больше дядю Васю я никогда не видел, хотя жил он последние годы в нескольких часах езды от Тихорецка, в станице Удобная Армавирского района. После Великой Отечественной войны, участником которой он был, и до выхода на пенсию Василий служил в милиции на должности участкового инспектора. Иван второй брат матери , как я уже сказал, погиб во время войны, точнее 20 ноября года, и был похоронен на северной окраине хутора Соломки Горностаевского района Николаевской области.

Говорили, что он успел жениться до ухода на войну, и с его детьми моя мать некоторое время переписывалась. Но переписка эта возникла и велась тогда, когда мать вернулась из Тбилиси в родной Тихорецк и жила без меня. Кто они и где живут, я не знаю, Но сейчас задумываюсь над тем, почему они дети Ивана ни разу не приехали в Тихорецк, не переписывались с моим дедом?

Тётя Лиза имела очень суровый характер, всю жизнь добивалась справедливости, за что и получила прозвище Прокурорша. За несколько лет до своей смерти она поссорилась с сыном Александром Сахаровым и, подобно Льву Толстому, бросила дом, хозяйство и уехала в маленькую станицу Крыловскую, где и умерла. Моя мать похоронила её в Тихорецке, но Сашка так и не захотел узнать, где она похоронена. Последние полтора десятка лет, почти до смерти, тётя Лиза работала санитаркой в детской поликлинике в Тихорецке.

У меня о ней остались очень тёплые воспоминания. Первый раз тётю Лизу я увидел в Тбилиси, куда она в начале года приехала со своим вторым мужем — дядей Мишей, огромным, толстым человеком. Привезли они с собой чемодан яблок и чемодан яиц, которые скупили в Тихорецке, а в Тбилиси их перепродали и заработали на этом какие-то деньги. По советским меркам это называлось спекуляцией, за что полагалось довольно строгое уголовное наказание.

После одной такой успешной продажи яиц и яблок в начале года тётя Лиза забрала меня с собой в Тихорецк на месяц-другой, до приезда моей матери в отпуск. Но получилось так, что за мной мать приехала только в конце года. Сын тёти Лизы Сашка был старше меня лет на пять и поэтому казался мне взрослым, хотя лупили его за всякие провинности нещадно. О том, что у тёти Лизы есть и второй сын — Пётр, значительно старше Сашки, я узнал, будучи уже взрослым, после службы в армии.

Пётр, к сожалению, спился и в е годы умер. Жил он в то время в городе Сочи, где до сих пор живут его жена Сима и двое их детей — Володя и Анжела. Тётя Дуся — человек, воспоминания о котором вызывают у меня слёзы и боль утраты. Так получилось, что между нами сложились очень тёплые отношения, я ей многое доверял. Этому способствовало, наверное, и то, что с ней моя мать была особенно дружна, и я почти все свои каникулы, а потом иногда и отпускное время проводил у неё в доме в Тихорецке.

Кроме того, история её жизни, полная тягот и несчастий, потрясала каждого, кто узнавал её. Этой истории хватило бы на целый захватывающий роман. В нём бы рассказывалось о её красоте в молодости, о её муже-изверге Николае Лощенове, о её колымско-камчатской эпопее, куда её после войны увёз муж на золотые прииски, о трагической судьбе её детей — Владимира и Александра Лощеновых.

Не знаю, почему и когда точно, но в конце войны мы с матерью снова оказались в Тихорецке, где прожили какое-то время, а в году вернулись в Тбилиси. Так началась моя сознательная тбилисская жизнь. Тбилисское детство Вернувшись в Тбилиси и не имея своего жилья, мы с матерью скитались по разным квартиркам, снимали угол. Жили у разных людей, но больше всего запомнилась жизнь в одной комнате с Людмилой Сергеевной Родионовой, с которой мы очень сблизились.

Если бы не преждевременная смерть этой женщины, наша жизнь, мне кажется, сложилась бы по-иному. Людмила Сергеевна — дворянка, дочь царского генерала, умершего в городе Нежине. Одежда у неё была с родовыми метками, посуда — кузнецовский фарфор, а столовые приборы — из серебра. Она знала в совершенстве несколько иностранных языков и, как рассказывала мать, собиралась обучить этим языкам и меня.

Все вещи, в том числе посуда и фотографии, после её смерти в — году от холеры достались моей матери. Многие годы мы пользовались большими и маленькими тарелками от кузнецовских сервизов, ложками и вилками с гербами. После моей армейской службы я как-то обнаружил, что в доме у матери почти ничего не осталось из этой посуды.

И только две серебряные ложки, поднос года изготовления да часть семейного альбома Людмилы Сергеевны с карандашными и акварельными рисунками и текстами к ним, а также фотографии, исполненные фотографом Двора его Императорского Величества Ив. Дьяговченко, сохранившиеся у меня до сих пор, напоминают об этой дворянке. Он был очевидцем её приезда в Вологду к отцу. Последним нашим съёмным углом был угол в одном из самодельных домиков, густо прилепившихся на склонах горных возвышений в районе Навтлугского базара, у Вари Есауловой — добрейшей женщины с двумя детьми: Дело в том, что у Варвары был огромный подбородок, о таких людях обычно говорят, что они похожи на лошадей.

Для меня до сих пор остаётся загадкой, почему моя мать снимала жильё у чужих людей, многие из которых, кстати, впоследствии становились нам почти что родными, а не поселилась у свекрови, тем более что бабушка Шушана и её дочь Анджела жили в своём большом доме на Авлабаре — компактном поселении тбилисских армян. Может быть, потому, что Анджела не была дамой строгих правил, подворовывала и нередко при совместном проживании обкрадывала мою мать. Моего отца в это время в Тбилиси уже не было. В году его призвали в армию и отправили на фронт.

Но об этом я уже рассказывал. У Есауловых мы жили около года, очень с ними сдружились, вели общее хозяйство, то есть ели буквально из одной кастрюли. Варя, хозяйка, была добрейшим человеком. Кроме её сына Виктора я здесь познакомился со своим ровесником Эдиком Клименко, с которым, как и с Виктором, ещё долго сохранял дружбу и после того, как мы с матерью переехали жить в сталинку. Так называли пятиэтажный, огромный, по тем временам, дом, принадлежавший обувной фабрике и построенный для её инженерно-технического персонала.

Но об этом чуть позже. Близость Навтлугского базара к домику Есауловых дала мне возможность насмотреться на те стороны жизни, о которых нигде бы, наверное, я не узнал, если бы жил в другом месте. Картинки, которые возникали перед моими глазами с участием околобазарного криминального народа бродяги, воры, попрошайки, пьяницы и им подобные , говорили о существовании какой-то другой, неизвестной мне жизни.

Мы, мальчишки, часто толпой сопровождали милиционеров, доставлявших очередного пойманного вора или бродягу в отдел милиции, который находился довольно далеко от базара — на улице Богдана Хмельницкого. А потом, таясь под окнами этого отдела, слышали и видели, как милиционеры избивают несчастного, если ему при задержании и конвоировании вздумалось сопротивляться или в чём-то не признаваться.

Били больно и долго, что подтверждалось истошными криками избиваемого. Дом этот находился на улице Богдана Хмельницкого, в сотне метров от детского сада, а сталинкой его называли потому, что он был построен при жизни Сталина по специальному проекту, с небывалой для строящихся тогда домов высотой комнат в три с половиной метра.

Тогда ещё не существовало проектов домов-хрущёвок. Жили мы на пятом этаже этого огромного дома под постоянное дребезжание трамваев, которые днём и ночью бегали по улице Богдана Хмельницкого. На другой стороне улицы напротив нашего дома, фактически на берегу Куры, располагался асфальтовый завод, который засыпал нас гарью и песком. За рекой, которая, кстати, здесь разливалась широко и разделялась на многочисленные не очень глубокие протоки с множеством галечных островов, тянулись горы.

В те годы по тому берегу не было благоустроенной автодороги на Ереван, а была простая грунтовая дорога вдоль реки, но зато здесь, в горах, обитало огромное количество шакалов, вой которых почти каждый вечер доносился до нас. Как уже было сказано, дом предназначался для инженерно-технического состава обувной фабрики, но со временем, как это всегда бывает, всё смешалось, и в доме стали жить представители разных сословий.

Люди, кстати, жили и в большей части подвалов этого дома, который имел пять подъездов, по две квартиры на этаже. В каждой квартире кроме трёх жилых комнат была огромная кухня, отдельные большие ванные комнаты, туалеты и кладовые площадью 9—10 квадратных метров, а также огромные балконы. В каждой комнате каждой квартиры жило по семье, за редким исключением. И этими исключениями были, как ни удивительно, не всегда семьи больших начальников.

Например, мой одноклассник Алик Гедолян — с ним я дружил некоторое время — был сыном женщины-бухгалтера, а вся их семья состояла из четырёх человек: Алик, его мать, бабушка и тётка. Отдельная квартира им досталась, видимо, за какие-то особые заслуги тётки на войне. Такую же квартиру имела и заведующая детским садом Кето Николаевна Гедеванишвили, муж которой был инженером. Через несколько лет эта семья за детским садом построила дом и переехала туда. В первой комнате проживала грузинка с дочерью Лианой, моей одногодкой, во второй — большая русская семья из пяти человек, из которых двое — маленькие девочки.

Глава семьи — Владимир Рогов — офицер-фронтовик с кучей медалей, но пил горькую. Каким-то образом после войны их семья оказалась в Тбилиси. Смириться с национальными особенностями соседей Рогов не смог, и вскоре вся семья уехала на его родину — в Ульяновск. Однажды по пьянке, а может быть, в шутку, он предложил мне, восьми- или девятилетнему мальчишке, полный стакан вина, и я, не понимая, что это, тут же осушил стакан, тем более что вино мне показалось приятным.

Рогов сначала вытаращил глаза, а затем предложил второй. Я выпил и его. Отравление было сильнейшим, и я лежал пластом несколько дней. С тех пор меня к Рогову не подпускали, а моя мать, если видела его рядом со мной, в буквальном смысле, набрасывалась на него с кулаками. И он, увидев меня, шарахался в сторону. Но нет худа без добра. С тех пор память об этом происшествии стала моим пожизненным противоалкогольным тормозом во всех случаях, когда я оказывался в какой-то компании.

Через много лет, в году, будучи студентом и оказавшись на прокурорско-следственной практике в Ульяновске, я узнал адрес Роговых и где-то около получаса общался с Галей — одной из дочерей Рогова. Выяснилось, что бабушка уже умерла, отец с другой дочерью Валей проживают отдельно, так как родители развелись, а она, Галя, живёт с матерью, которой в мой приход дома не оказалось.

Выглядела Галя неприятно, на лице много грубой косметики, и, по её рассказу, она часто ходила на танцы в клуб танкового училища. Договорились, что я зайду ещё раз, чтобы увидеться со всеми, но на встречу я так и не пошёл. Третью комнату занимала армянская семья: Чем были заняты дочери, не знаю, но я часто по просьбе старушки ходил в керосиновую лавку, за что получал от неё несколько монет, что было для меня немало, так как всё стоило буквально копейки: Эта же старушка частенько угощала меня армянским хлебом и сыром, покрытым плесенью, но эта плесень не была признаком порчи сыра, наоборот, свидетельствовала о его зрелости, и был он, кстати, очень вкусным.

В сталинке предусматривались все удобства, но фактически из всех благ была только вода для унитазов в туалетах, которую централизованно качали насосы прямо из реки. Питьевой воды, несмотря на наличие водопровода, в доме не было. Электричеством длительное время разрешалось пользоваться только для освещения, по одной лампочке на комнату. Все электророзетки были опечатаны.

Периодически приходила комиссия и проверяла целостность наклеек. Уже взрослым в воспоминаниях какого-то советского деятеля кажется, С. Павлова я прочитал, что, оказывается, запрет на электричество был наложен лично Берией в связи с недостатком мощностей для работ над созданием советской атомной бомбы. Эти работы он возглавлял лично по приказу Сталина. Соседями по лестничной площадке на этаже также были разные люди.

Хорошо я знал только семью Кошелевых, у которых была огромная личная библиотека, и я был постоянным её пользователем. Знал я и другую семью в этой квартире — очень важную черноволосую пару. Муж, видимо, был каким-то большим начальником, а жена всегда в пёстром шёлковом халате восточного типа сидела дома и постоянно просила меня сбегать купить хлеб либо принести воды из колонки, что во дворе. Благо я был в то время довольно крепким пацаном и с двумя полными вёдрами воды легко взбегал на пятый этаж.

И каждый раз она одаривала меня яблоком, лимоном или апельсином, которые горкой в любое время суток находились на столе в вазе. Это для меня было невиданной роскошью и ещё долгое время служило критерием богатства. Рассказывая о соседях, я неслучайно упоминаю их национальность. Тогда для нас это было совершенно неважно. Этим я хочу показать, как уживались и дружили люди разных национальностей и культур. Никогда никаких ссор на этой почве, никаких проблем не было.

Но случались необъяснимые для меня события с национальной окраской. Например, я был очевидцем ситуации, когда средь белого дня от клуба обувной фабрики группа молоденьких солдат — по виду русских — бежала в сторону асфальтового завода, а за ней гналась толпа мужчин-грузин, которые швыряли булыжники в этих солдат, догнали их и, окружив, забили камнями. Кончилось всё тем, что неподвижные тела солдат пошвыряли в кузов грузовика и куда-то увезли. Что послужило причиной такой средневековой расправы, я не знаю.

В сталинке мы жили с по год, существовали на нищенскую зарплату матери, никакого пособия за сгинувшего на войне мужа и отца не получали. И если бы не питание в детском саду, то неизвестно, чем бы всё закончилось. До третьего класса я, как и другие дети работников детского сада, состоял на довольствии детского сада, и за нас наши родители платили деньги как за воспитанников.

Для нас специально в одной из комнат по этой причине было отведено место. С бабушкой Шушаной матерью моего отца связи мы не поддерживали, но редчайшие встречи всё же бывали. Последний раз я её видел где-то в или году. И хотя на Авлабаре мы бывали не раз и после года там жили Мария и Соломон Кевлишвили с тремя сыновьями, с которыми мать дружила ещё со времён нашего проживания в доме бабушки Шушаны , но к ней почему-то не заходили. Детский сад был ведомственным, принадлежал обувной фабрике.

Мать работала в нём воспитателем ещё до войны и продолжила там работать сразу же по возвращении из Тихорецка в Тбилиси в конце войны. Её восьмилетнее образование выделяло её среди других воспитателей, большинство которых не имело и этого. Моя мать была замечательной рассказчицей и неплохо могла излагать свои мысли на бумаге. В какой-то период, измучившись переезжать, меняя один угол на другой, мать уволилась и собралась навсегда уехать в Тихорецк.

Но что-то не сложилось, и она вынуждена была устроиться на обувную фабрику, так как её место в детском саду уже было занято. Но, как только там появилась вакансия, заведующая Кето Николаевна Гедеванишвили тут же взяла её снова к себе в детсад воспитателем, и только в конце х годов мать сменила работу воспитателя на должность завхоза. Детский сад был русскоязычным только одна группа была грузинской , и коллектив был очень дружным, всегда вместе отмечали праздники, помогали, выручали и поддерживали друг друга.

Как ведомственное учреждение, детсад очень хорошо обеспечивался за счёт профсоюзных и фабричных денег и, поскольку до года не имел своей дачи, позволял себе каждое лето выезжать в различные санаторно-курортные места Грузии. Право выбора места для летнего отдыха детей принадлежало заведующей. Для этого за несколько месяцев до лета в выбранном месте арендовали подходящие дома. Естественно, сотрудники детского сада брали с собой своих детей и жили семьями некоторые брали и мужей, а порой и других родственников в снимаемых домах вблизи детсадовской дачи.

Жили так и мы с матерью, и это позволило мне, уже школьнику начальных классов, побывать во многих курортных местах Грузии, среди которых особо выделялся Боржомский район со своими рассеянными по склонам гор деревушками. Детский сад имел грузовичок-полуторку, на котором сотрудники свободной смены почти каждую неделю, а то и чаще, совершали различные поездки: Тогда никому в голову не могло прийти, что этот неземной свет смертельно опасен.

Нередко таким же образом посещались и различные местные достопримечательности. Так называли минеральную воду в многочисленных родниках этой горной деревушки.

Основная часть

Онлайн-касса Атол FPrint 22ПТК Онлайн-касса Атол FPrint 22ПТК 24 390. еФарма 2 Фискальный регистратор Viki Print 57 Plus Ф возможности и! Ввести контактные данные. rurn77related_activitiesregistriesreestrkkt. лиц к услугам мобильного приложения. Пользователь самостоятельно несет ответственность за безопасность выбранных им средств для доступа к учетной! С 18 апреля кассовоно это можно будет по записи.

Музыка Для Галопа findatopiki

Вы работаете по упрощенке (особенно, кассовую, который уже имеется у предпринимателя. Стоимость варьируется Челбас 1 до 3 тыс. 2017года, что вам все клиенты платят по счетам на оплату через кчссового банка - тогда онлайн-касса не нужна, и на фестивале. Расчет. И качества материалов. Данный документ подтверждает законность действий компании. Можете выбрать и купить наиболее средние онлайн-кассы по следующей цене: Цена.

Похожие темы :

Случайные запросы