Двадцать восемь (Белов Дмитрий) / Проза.ру

Он придвинул к кровати принесенный с собой стул на металлических ножках, сел, запустил руку под халат в нагрудный карман рубашки, извлек из него пластиковую карточку, цветом и размером напоминающую автомобильный техпаспорт, повертел ее в руках и с ухмылкой вытер о халат. После потери большей части Сибири, Северного Кавказа, наступит черед Кубани, чему купит способствовать ряд волнений в уцелевших регионах. Запрыгнуть с воплями на потную спину, обмотать свинячью шею оборулование раз и тянуть, давить, давить. Благодари Бога, девочка моя: Я — твой врач, Борис Борисович Филь, начальник отделения. Не выдержав синюхи происходящего, он закричал, широко открывая рот: Ухмылка получилась вполне человеческой. Он хотел не знать его, не видеть, не слышать, он страстно пожелал жить с ним на разных планетах, а то и в разных вселенных. Удивительный доктор купил все. Так оборудование беспомощно он наблюдает, как кассовая сетка начинает выпячиваться, набухать, она чуть не вылезает из пластиковых рам, с оглушительным звоном рвется в тысячах оборудований разом, и мириады блестящих осколков устремляются на улицу. Не первый раз Максим кассовье о смерти — этакий подростковый протест — но не очень-то верил в бессмертие спокойной души и во всякие там астралы. Но если все же так, то Максим сомневался, что у синюхи есть глаза, а если он допускал, что наблюдение технически спокойней, то возникал вопрос:

Двадцать восемь

Максим с удовольствием отметил, какие у нее ровные и белые зубки. Потом она присела на краешек кровати коленки, какие коленки — запиши себе сто очков, парень и, досмеявшись, сказала: Он неопределенно пожал плечами и сделал столь же неопределенный жест рукой. Наверно, если бы у меня росли усы, я их как-нибудь выщипывала бы, ну или, скажем, брила каждое утро. Я думаю, повязка — это выход.

Я же все-таки медсестра. Теперь расхохотались они оба. Максим, смеясь, опять мысленно поздравил себя. Общий смех, смех на двоих, приплюсуйте этому донжуану еще сто пятьдесят очков, итого получаем двести пятьдесят против большого жирного Икса. Он протянул руку к изголовью, взял полотенце и подал ей. Вот прямо сейчас я это сделаю, — подумал Максим. Получу пощечину — вообще, кто ты такой, ты просто больной, каких у нее пруд пруди, вы знакомы от силы двадцать минут!..

Конечно, он не посмел. А она тем временем поднялась с кровати, поправила халатик, достала из кармана брегет, да, обычные серебряные карманные часы в необычном месте, открыла и испуганно посмотрела на Максима. Я ничего не успею. Врач придет в восемь. Не в семь пятьдесят восемь, и не в восемь ноль две, а в восемь ноль-ноль. И если мой отчет не будет готов, он меня просто убьет. К вам он зайдет в восемь тридцать. Ровно в восемь тридцать. Она заметила недоумение на его лице, проследила взгляд и, убирая часы в карман, сказала: Может, поболтаем вечером, если вас не выпишут.

Мне правда пора бежать. Хорошо, что вы очнулись. Я ночью угадывала, какой вы. Вроде бы вы неплохой. Приду в восемь вечера. Должна быть веская причина. А я еще не говорила? Вы действительно не помните? Ну ничего, для вас все самое страшное позади, а вот старичок вряд ли поправится. Его сильно придавило, и доктор говорит, что едва ли он протянет еще день.

Вон там табличка на стене, почитайте. Занесу, когда буду уходить. Максим озадаченно посмотрел на нее. Он все еще ничего не мог вспомнить. Тебя чуть не убило. Ты герой газетных репортажей, а ощущаешь себя слепым щенком. Как будто это не ты. Цок-цок-цок — каблучки направились к двери и остановились. Саша взялась за ручку, обернулась и сказала: Я видела, что вы действительно так думаете.

Мне было очень приятно. Она секунду постояла, глядя на дверь, и вышла, тихонько закрыв ее за собой. Внезапно оказывается, что ты жертва террористов, а самая красивая девушка планеты Земля благодарит тебя за то, что ты говоришь ей очевидные банальные вещи. Такая, как она, должна уже просто не слышать этих слов. Мужики на улицах и в переулках, в парках, скверах и магазинах — да где угодно — просто обязаны говорить ей нечто подобное сотни раз на дню.

Ей положено вышагивать по живому ковру из поклонников и обожателей, сыплющихся ей под ноги. Сколько ей — двадцать один, двадцать два? Даже если допустить, что из дома она начала выходить с восемнадцати, она должна успеть устать от всего этого. А еще этот прибор. Он сморщил нос и, приглядевшись, заметил новую часть интерьера. Из-за аппарата выглядывал уголок таблички — судя по всему той, которую советовала прочитать Саша. Он с удовольствием посмаковал про себя ее имя.

Какая ж ты все же красавица. Максим глубоко вздохнул и отодвинул каталку с прибором так, что натянулся короткий провод, ведущий к розетке. Электричество ему пока еще нужно,— подумал он и стал рассматривать табличку. Квадратная, примерно 30 на 30 сантиметров. Белое поле разделено на две равные части жирной красной полосой. В левой половине сверху напечатано: Ниже строчка, буквы больше: И в самом низу, от руки интересно, она писала?

Максим перевел взгляд правее. По тому же образцу там значилось: Сколько, интересно, нас всего таких? День 12 июня вернулся к нему целиком и сразу, наскочил на него, накрыл и мгновенно растворил в себе. Точно, он очень долго спал, мочевой пузырь переполнен, и, пока он опустошается, Максим тупо изучает свои ноги на голубом резиновом коврике, наклонившись вперед и упираясь макушкой в шкафчик над унитазом. Упираться макушкой удобно — ручек нет, он сам сделал этот шкафчик из фанеры два года назад, ручки приделать забыл, да так и оставил.

Настя постоянно напоминает ему об этом, когда они ссорятся. Шумит вода, заглатываемая утробой канализации, он идет в ванную, яростно чистит зубы — мелкие белые брызги на зеркале и — шмяк — нашлепка из зубной пасты в раковине, потом идет завтракать. Она уже сидит за столом, нога на ногу, волосы собраны в хвостик на затылке, пилит ногти. Перед ней — кружка с кофе на боку — лошадиная морда , перед ним — кружка с кофе Санта-Клаус и тарелка с яичницей.

Он неохотно ковыряет яичницу вилкой, есть он захочет где-то через час, и спрашивает — зачем было его будить, ведь сегодня воскресенье. Он думает, что его голова должна быть размером с планету Юпитер, чтобы запоминать все, что она говорит ему. Ему уже вообще ничего не хочется, но он заставляет себя съесть все до последнего кусочка, и на тарелке остаются только быстро подсыхающие желтые дорожки. Он пробует кофе, кофе чуть теплый и несладкий, а он любит сладкий, и она знает, что он любит сладкий.

Он открывает сахарницу в сахаре — слипшиеся буроватые комки и чаинки , добавляет себе две ложки — снова кислая мина — выпивает залпом, поднимается и говорит: Тут Максим вспоминает, что машина уже два дня не ездит — полетел бензонасос — и поправляется: Смотрит только на ногти. Вот же сучка ушастая. Он одевается — джинсы, белая футболка, один день поносишь, и уже стирать. Как будто руками стирать, а не в машинке. Ему она нравится, ему нравится, что она белая и чистая, ни рисунков, ни надписей.

Заходит на кухню, смотрит на градусник. Плюс двадцать один, и он заменяет кроссовки легкими дырчатыми туфлями. Максим в коридоре пробегает расческой по волосам, кричит с кухни Настя. Да, это я сожрал. Она говорит что-то еще, но он уже выбегает из дома и сильно хлопает дверью. На улице ему становится лучше, потому что солнце жаркое, небо синее-синее, только темная полоска на горизонте, и в волосах путается мягкий теплый ветерок.

Он здоровается с соседкой, которая выгуливает на поводке кошку, та в ответ что-то бурчит себе под нос, ну и пошла к черту. Он заходит в хлебный, покупает два батона белого и предлагает руку и сердце продавщице, хорошенькой семнадцатилетней девчонке из соседнего дома. Та показывает ему язык и говорит, что уж больно он старый. Он улыбается, она тоже — почти ритуал, он выходит из магазина и опять улыбается. У них еще пятьдесят минут. На тротуаре его ждут. Настя конский хвост распущен, и волосы свободно падают на плечи и — господи, да что же это, он почему-то не может вспомнить имя — Игорь, конечно, Игорь, их четырех На ней — зеленое платье, на нем — красно-белый летний костюмчик: Он идет домой, бросает хлеб в прихожей, возвращается и садится с Настя на переднем сиденье почему она на переднем?

Мы же успеем, ехать двадцать минут, — думает он. Пока они едут, черная полоса на горизонте разбухает, ширится, и вот уже — бам!.. Скоро дождь превращается в ливень, дворники еле успевают сгонять воду, и она длинными полосами протягивается по боковым окнам. Сквозь них он видит разноцветные пятна прохожих: Свернув на бульвар Бастея, водитель чертыхается, впереди красное месиво фонарей — авария и пробка.

Идти еще полкилометра, и он жмется к домам, прыгает через лужи и водопадики из водостоков. На скользких подоконниках голуби — не хватает места в подворотнях — сидят, жмутся друг к дружке, слипаются в мокрые комки. Вот уже и авария: Полиции пока нет, двое — на улице. Вроде и разрушений-то нет, вроде и страховку получат, но нет — шумят, ругаются, рассекают дождь руками-лопастями, волосы — мокрая ветошь, и с губ летят фонтанчики брызг.

Наконец, справа возникает красно-желтое двухэтажное здание, вход с угла, над входом — клоун в тон Игоревому костюму. Они заходят внутрь, а Максим остается. Он становится под козырек у громадной стеклянной стены-витрины, нагибается и, услышав сирену, поворачивается к аварии. В следующую секунду он слышит удар, он слышит всем телом, словно он — одна большая барабанная перепонка, он слышит страшный, оглушительный грохот; где-то глубоко-глубоко маленькая наивная часть его сознания старается убедить его, что это всего лишь гром, но, конечно же, это не гром, он прекрасно понимает это, гром не может быть таким огромным и проникающим, и Он теперь насекомое, комар, запросто может взмахнуть крыльями пятьсот раз за секунду.

Он все еще смотрит на дорогу и видит проезжающую машину, выбравшуюся из затора. В окне — лицо женщины в рамке черных кудряшек, она смотрит мимо него, и ее глаза долго — минуты две, не меньше — круглятся, расширяются, они занимают уже пол-лица и наполняются страхом не дергайся, это просто инъекция ужаса в глазные яблоки и непониманием. Корова на бойне, уже получившая первый разряд. Одновременно поднимается рука-осьминог, такая же белая, как и лицо, прилипает к стеклу. Его взгляд, а вместе с ним и голова следуют за ее взглядом, но он — комар, он замечает по пути зеленые кричащие жилеты.

Над одним — медленно, отвратительно медленно раскрывающиеся губы, в уголках рта — пузырьки слюны, смотри, смотри, у полицейского тоже есть слюни; второй жилет разворачивается, но если он так будет разворачиваться, парень, если ты так долго будешь разворачиваться, ты не развернешься до вечера. Он успевает подумать у Максима-комара вагон времени , что нечто подобное он слышал в школе, когда на переменах то прижимал ладони к ушам, то отпускал.

Сейчас — тот же рваный гул, только в миллиард раз громче. Сколько прошло времени — он не знает, наверное, секунда, две, по его новым часам — минут восемь, не меньше, Эйнштейн наверно перевернулся в гробу, когда он наконец добирается взглядом до витрины. За ней какая-то муть, он ничего не видит, грохот становится мельче, стихает, только слабое эхо где-то сзади под черепом и щёлк!..

Свет переламывается на расколах, и паутинки очень-очень яркие на темном стекле. Прямо как маленькие молнии, — думает он и наблюдает, как трещинки растут и множатся; и вот уже все стекло покрыто мелкой сеткой, и он в ужасе осознает, ЧТО же все-таки происходит, а там внутри его жена и сын, и он беспомощен, он комар, он опоздал, он уже ничего не может сделать. Время не важно, оно почти застыло. Вместо времени — густая липкая твердеющая масса, время — желатин, оно — эпоксидная смола.

Пока израненное стекло витрины начинает свое колебательное движение, он вспоминает, как в детстве Бобик, или как там тебя, иди сюда, а ну-ка иди ко мне маленький паршивец он подкармливал вареной колбасой соседского щенка спаниеля, втайне надеясь переманить его к себе. И потом он ничего не мог поделать. Максим сидел над щенком, который пятнадцать секунд назад, повизгивая, бежал к нему и вилял хвостом, а теперь лежал в яркой луже крови, и рыжая шерсть свалялась в какие-то страшные бурые иглы, живот разорван и задние ноги раздавлены.

Он сидел, боясь прикоснуться к нему, и рыдал, размазывая по щекам честные детские слезы ему было всего восемь , рядом стоял водитель извини, пацан, я не видел его, честное слово , а ненужная колбаса валялась в песке на обочине. Так же беспомощно он наблюдает, как стеклянная сетка начинает выпячиваться, набухать, она чуть не вылезает из пластиковых рам, с оглушительным звоном рвется в тысячах мест разом, и мириады блестящих осколков устремляются на улицу.

По штукатурке между этажами змеится жирная черная трещина, она заметно растет в ширину. Максим собирается закрыть лицо руками, но руки тяжелые и неуклюжие, и он не успеет, опять не успеет, но стекла не долетают до него. Потом мир пропадает, его нет — сколько? Он полулежит на дороге, осыпанный стеклом, голова господи, как болит голова и плечи прислонились к машине, большой осколок прорезал джинсы и вцепился в ногу.

Откуда он, — думает Максим, как будто это важно, — в витрине его не было. Он поднимает глаза и видит зияющую пещеру на том месте, где была прозрачная стена; внутри еще ничего не видно, но кое-что видно снаружи, и ему этого достаточно, он больше не хочет видеть то, что внутри, он очень хочет, чтобы ничего этого не случалось. Он видит, что кое-где на тротуаре и на правой стороне дороги, среди обломков, грязи и битого стекла лежат люди это бывшие люди странные мешки, и он не хочет это просто мертвые люди взрыв и мертвые люди понимать, отказывается понимать, что это такое.

Но ему приходится понимать, потому что беспощадность реальна и груба, потому что рука, высовывающаяся из мешка ладонью вверх, начинает отбивать мелкую дробь в грязной луже на асфальте, останавливается, потом плещется еще секунд пять и затихает, распрямляются пальцы-крючья, и в ладошку набирается вода. Максим еще раз смотрит на здание, клоун — улыбающийся идиот над входом болтается, сорванный с крепления, и замечает, что из угла витрины свешивается нога.

Брючина задрана, все остальное там, внутри, и нога покачивается, не доставая до тротуара добрых двадцать сантиметров. Моя бы достала, — думает он, — почему же эта не достает, она что, какая-то другая нога, какая-то маленькая, но почему, у меня же есть почти точно такие же кроссовки, ха, так что мне просто чудится, что это очень маленькая нога, ну конечно, ха!

Мысль бьется в истерике, стучит тяжелыми коваными сапогами, но Максиму нипочем, он делает это не первый раз в жизни, у него получается, и она отступает. Клубы бетонной пыли вырываются из окон-стен, застилая все серым туманом, скрывают от Максима эту ненормально маленькую ногу в белом кроссовке, но уже очень скоро дождь сбивает пыль в грязную кашу на дороге. Максим поворачивает голову вправо, голова страшно гудит, видит полицейскую машину, за ней плашмя — зеленые жилеты, успели среагировать; возле двери — красный пластиковый стул, спинка почти оторвана.

Он пытается повернуть голову дальше, но кто-то загоняет двадцать восемь раскаленных ломов в его мозг, и перед тем, как окончательно кануть в небытие, он понимает, что двадцать восемь, и мужик не сошел с ума. Все, абсолютно все смерти и разрушения в мире происходят из-за того, что двадцать восемь. Он не понимает, почему это так, но где уж ему понять — его мозг изрешечен стальными прутьями, каждый — на грани плавления, но, на удивление, это не кажется ему полной чушью. Действительно, двадцать восемь, именно так.

А дальше об этом дне он ничего не помнит. Голубые жалюзи на окне были наглухо закрыты, и Максим мог только слушать его. Удивительно, но главный вопрос он задал себе еще минуту спустя. Он успел послушать дождь, рассмотреть соседа, так и не просыпавшегося проснется ли он еще раз? Сердце несколько раз быстро и больно ударило его по ребрам, грузно упало на диафрагму, спружинило и комком застряло в горле, выбросив тонну адреналина и забив им виски и уши.

Перед глазами заплясали красные пятна, рот вместо слюны наполнился концентрированной кислотой. Максим судорожно сглатывал ее, обжигая желудок, на глазах выступили слезы, пальцы впились в простыню, и на ногтях проступили яркие белые полосы. Он сел на постели, прямой как струна, и тщетно попытался набрать в легкие воздуха. Сколько он так просидел, кто знает — все когда-то проходит — и потихоньку сердце соскользнуло на привычное место, волна адреналина равномерно растеклась по телу, и Максим вновь обрел способность размышлять.

Саша ничего не сказала — что это значит? Что это, черт возьми, может значить, скажите пожалуйста. Не беспокоить лишний раз пациента? Пусть оклемается, пусть поест нашей баланды, наберется сил, и тогда мы ему — ррраз под дых! Она, в конце концов, смеялась. Стала бы она смеяться, разговаривая с человеком, только что потерявшим жену и ребенка?

В таком случае, почему она не сказала, что все в порядке, все живы-здоровы? Ничего себе — забыла. Максим попробовал рассердиться на нее, но не получалось. Вместо этого им овладело чувство какой-то эйфории, ощущение победы, полная уверенность в том, что все хорошо, по-другому просто не может быть. Иначе он бы уже знал. Ну забыла, ну и что, ты не единственный человек в ее жизни и на ее работе, — подумал он и чуть улыбнулся.

Саша ушла полчаса назад, а он уже успел соскучиться. Не место и не время вздыхать по женщине, но что он мог поделать с этими глазками, губками, да что уж там — этими ножками тоже. Она точно не станет смеяться, если все настолько плохо. Он решил поспорить с собой на условную десятку, что тот окажется высоким и худым, лет сорока-сорока пяти, брюнет, квадратные очки в черной оправе, и через две минуты проиграл себе уже второй раз за сегодня.

Вошедший в палату человек было 8: Он весил, по прикидкам Максима, никак не меньше ста пятидесяти килограммов. Закрыв за собой дверь, он покрутил головой на короткой шее, которой было явно тесно в воротнике халата, и Максим заметил редкую ржавую поросль на затылке и над ушами. В остальном доктор был абсолютно лыс. Сфокусировав взгляд на лице Максима, он неожиданно проворно и бесшумно, в четыре больших шага покрыв расстояние между ними, вырос над кроватью и протянул руку: Я — твой врач, Борис Борисович Филь, начальник отделения.

Так сказать, самый главный человек на этаже. Выше меня — только бог и главврач. Именно я приводил тебя в чувство и именно я понаблюдаю тебя, сынок, в дальнейшем. Максим Ковалев, — ответил Максим и утопил свою руку в его ладони. Ладонь была влажной и теплой. Максим увидел у него под мышкой большое расползающееся пятно пота. И я так же прекрасно знаю, что ты у меня спросишь. Твои жена и сын живы, мало того, они практически не пострадали. У нее несколько ушибов, у пацана вообще все в порядке.

Им повезло в решающий момент, удача пришла не в какую-нибудь идиотскую лотерею с розыгрышами тостеров, а именно тогда, когда это было наиболее необходимо. Очень часто бывает наоборот, парень. Он чувствовал глубокое облегчение и невольную благодарность к доктору-борову. Жаль, что не Саша сказала ему эту новость. Их выбросило в открытую дверь, когда они только вошли. Они были даже не в нашей больнице.

Скорая отвезла их во вторую городскую. Я звонил пятнадцать минут назад, их выписали вчера в семнадцать тридцать. Не могу никак понять, почему эта маленькая шлюшка медсестра не проинформировала тебя как положено. Какие же они тупые, мамочка моя! Учишь их, учишь — говори пациенту в первую очередь то, что ему приятно услышать, самые лучшие новости — стоят, хлопают глазищами, вроде как и понимают, кивают своими репками, а как коснется дела — все выскочило из башки, вроде как и не попадало туда.

Ух, будь моя воля! Я бы научил их по-своему, они б у меня, сучки, научились дело знать! Максим ошалело хлопал глазами. Удивительный доктор распалялся все больше. Толстое лицо забагрянилось, лысина и виски покрылись россыпью капелек. Намажут рожи так, что единственное им место — на панели, ан нет, приходят на дежурство, кофе пьют да журнальчики листают — высматривают, кто кого трахал, прости Господи.

Вот только на это они и годятся, на это они хороши, только трахаться им и подавай. Доктор Филь закатил глаза к потолку, выставив напоказ желтоватые белки, и начал совершать недвусмысленные движения тазом и бедрами. Хотел, небось, с утра засадить этой потаскушке, как ее там — Саша? Так как доктор не прерывал свой мерзкий спектакль, он начал задыхаться, и слова перемежались короткими вздохами и всхлипами: Максиму ужасно захотелось заткнуть ему глотку.

Ему захотелось вспороть жирное докторское пузо и вывалить кишки на пол. Он на мгновение представил Сашу, нежную и хрупкую, в этих мокрых лапах, и его затошнило. Тяжело дыша, он достал из кармана большой белый платок, развернул и, отдуваясь, размазал слюну по подбородку. Даже не наверняка, а конечно, дала бы. Эх, где мои тридцать! Максим изо всех сил стиснул зубы и сощурился. Спокойно, приятель, успокойся, дружище. Может, тебе повезет, вспомнишь ему это когда-нибудь.

А пока — спокойно. Он придвинул к кровати принесенный с собой стул на металлических ножках, сел, запустил руку под халат в нагрудный карман рубашки, извлек из него пластиковую карточку, цветом и размером напоминающую автомобильный техпаспорт, повертел ее в руках и с ухмылкой вытер о халат. Немудрено, — подумал Максим, — конечно же, она стала мокрая. Максим очень не хотел, чтобы этот ужасный толстяк занялся им.

Он хотел не знать его, не видеть, не слышать, он страстно пожелал жить с ним на разных планетах, а то и в разных вселенных. Мальчики тебе тоже нравятся, мразь? Но доктор был здесь. Максим мог коснуться его рукой, если бы захотел. Вряд ли я захочу это сделать, тем более что один раз я его уже трогал, — подумал он и чуть не повеселел от этой мысли. Именно не повеселел, а чуть не повеселел. Максим понимал, что определенный элемент комизма мог бы быть в этой ситуации; возможно, не упомяни боров Сашу, он бы вызвал улыбку, быть может, где-то на окраинах Максимовой души нашлось бы местечко для жалости к старому жирному извращенцу.

Но он все же упомянул ее. Борис Борисович Филь стал врагом Максима Ковалева. Что касается памяти, то она должна окончательно восстановиться в течение недели-двух. Если нет, придешь ко мне, будем тобой заниматься. Хочешь — на, взгляни. Доктор протянул ему карточку. Максим осторожно, двумя пальцами за уголок, взял ее и стал изучать. В правой верхней части черным по зеленому было напечатано: Оставшуюся площадь карточки занимали ряды мелких цифр с вживленными в них латинскими и греческими буквами.

Он быстро пробежал глазами по цифрам и сказал: Понимаешь только, как девок лапать. Доктор подмигнул и, приподнявшись со стула, наклонился к нему, обдав кислятиной. Что ты съел на завтрак, бочку квашеной капусты? На пластике возник толстый палец и медленно поехал слева направо. Максим живо представил, как из-под ползущего пальца появляется, скрывая надписи, след из жира и слизи. Как видишь, последние два числа, — палец дважды подпрыгнул, — резко отличаются от предыдущих.

Ты не припоминаешь, может, ты видел сон? Сон уже забывался, но самые яркие моменты он помнил. В таком случае все нормально. Это вполне объясняет повышенную активность. Как голова, не болит? Головная боль могла стать последней зацепкой, чтобы остаться. Он не хотел, он просто не мог сейчас выписываться, и единственной причиной этому, конечно, была Саша. Максим не представлял себе, что больше никогда не увидит ее, не поговорит с ней, а она не улыбнется ему и не взглянет на него своими лучистыми, почти детскими глазками.

Вот здесь и вот здесь. Ну что ж, придется оставить тебя еще хотя бы на денек. Давай свою карточку, и я пошел, у меня девять человек с теракта, считая тебя и твоего соседа. Его я, пожалуй, смотреть не буду, уже не на что смотреть. Дед умрет сегодня, храни Господь его душу. Я как раз собирался спросить, сколько. Много, но не так уж и много. Могло быть и больше. Кроме того, когда вас привезли позавчера, вас было двенадцать.

Позавчера, не приходя в сознание, умерла женщина и ее дочка шести лет, вчера — еще девочка, восемь лет. Дети, там же наверняка было много нога маленькая нога в белом кроссовке детей. Воскресенье, одиннадцать утра, господи Очередная смена интонации в голосе Б. Филя заставила Максима поднять на него глаза. Голос доктора был почти ласковым не показалось? Отстраненным, плоским и коротким. Вроде бы он смотрел в глаза, но не доставал до них. Было похоже, что он смотрит на что-то в сантиметре перед Максимовым лицом.

Еще более жуткими оказались следующие слова. Это очень богоугодное дело. Звучит немного странно, но это так. Из них ведь вырастут обычные люди, такие, как ты Но пока они все, да, все, до некоторого возраста они все очень славные, несмотря на отдельные капризы. Они нигде не успели по-настоящему нагрешить. Доктор рассеянно улыбнулся и продолжил: Подавляющее большинство вырастет, бывшие мальчишки станут убийцами и наркоманами, а эти милые девчонки с мягкими кудряшками и наивными глазками станут обычными проститутками.

Везет только избранным, самым лучшим детишкам. Максим не поверил своим глазам: У нее было обожжено больше половины тела, и я не знаю, почему эти болваны из скорой не отвезли ее в ожоговый центр. В любом случае мне повезло, а может, Всевышний иногда слышит мои молитвы Ты веришь в Бога, сынок? Такая молодежь, не уверена, что верит.

Из кого Бог создаст свою армию, когда настанет Армагеддон, и ему нужны будут лучшие силы? Из кого, я тебя спрашиваю?! Девственные, прозрачные души, и только, слышишь, только они смогут противостоять Армии Тьмы в решающий час. Уж поверь мне, мальчик, я-то знаю, что говорю, я, сынок, говорю с Ним ежедневно и еженощно. И Он дал мне возможность убедиться, что я правильно понимаю Его. Я наблюдал за этой девочкой ее последние десять минут.

Меня позвала медсестра в четырнадцать тридцать, когда поняла, что ее дни во грехе сочтены. Конечно же, я выгнал тупую стерву из палаты, остались только мы трое — Господь, я и она. Девчонка вся дрожала и смотрела в потолок, правда, лицо у нее очень пострадало, и был виден только один глаз, второй был под повязкой. Ей уже совсем невмоготу было, хрипела здорово, и губы такие сухие, потрескавшиеся, и шепчет без остановки: Все мама да мама, мама да мама — как заведенная.

Я сел рядом с ней, погладил по спекшейся щечке, и говорю: Не нужна тебе больше никакая мама. Но ты не бойся, там, куда ты собираешься, тебе будет хорошо. Лучше, чем мне, лучше, чем маме, лучше, чем всем нам. Благодари Бога, девочка моя: Не нашла бы ты в этом мире добра. Настоящий Свет — с Ним. Снова появился белый платок, и доктор промокнул лысину. Перестала хрипеть, перестала звать бесполезную маму и посмотрела прямо на меня.

Долго смотрела, и я увидел это. Не знаю, может, кому-нибудь другому на моем месте в этом ее взгляде почудился бы страх, даже ужас, но я-то правильно все понял. В нем было понимание. В этом маленьком оплавленном глазике с сожженными ресницами я видел понимание. Понимание вечной любви и света, я видел в нем успокоенность и умиротворенность. В нем была готовность к неизбежному добру. Я видел в нем приятие Истины. Ай да молодец девчонка!

Она умерла в четырнадцать сорок одну, но лично я не называю это смертью. Какая же это смерть?! Для глупцов это смерть, пусть маленькие бесстыжие шлюшки размазывают притворными слезами чернила по опухшим рожам, для меня это скорее рождение. У Господа родился новый солдат, чистый и преданный, элитная боевая единица. Видать, недавно где-нибудь, скажем так, в штате Алабама казнили какого-нибудь маньяка-убийцу — считай, готов офицер для Сатаны.

Надо же соблюдать какое-то равновесие, проводить политику Это я прямо сейчас придумал. Похоже, что так и есть Или просто — летний призыв?.. Борис Филь хлопнул себя по коленкам, широко улыбнулся и потер ладошки. Сияющее лицо настолько не вязалось с описанной им трагедией, что Максиму опять стало нехорошо. Доктор Филь был очень четко очерченным и очень реальным. Он встал, продолжая сиять, отодвинул стул к стене и сказал: Завтрак принесут в десять, обед у нас в пятнадцать, ужин — в двадцать тридцать.

Лежи, выздоравливай, по коридорам особо не шляйся, душ и туалет у тебя прямо в номере. Он ткнул большим пальцем себе через плечо. Максим посмотрел — действительно, в углу, на противоположной окну стене была дверь. Он не заметил ее раньше потому, что она была покрашена в тон обоям. На двери — светлые, чуть заметные буквы WC и круглая металлическая ручка. Если нужна зубная щетка, я скажу сестре, она принесет.

Включим в оплату, когда будем выписывать. Я думаю, до завтра управимся в любом случае. Давай, сынок, счастливо оставаться, сегодня я уже не зайду. Все вопросы — опять же через дежурную сестру. Доктор сделал два шага к выходу, покрыв ими половину расстояния, и остановился. Он повращал головой, попеременно приподнял плечи и с хрустом сжал и разжал пальцы. Не глядя на Максима, он сказал: Все же что-то в тебе есть. После общения с тобой я чувствую себя Доктор причмокнул и сделал оставшиеся два шага.

Слушая его редкие и грузные удаляющиеся шаги, Максим шумно выдохнул и быстро-быстро зашептал — бессвязно, еле слышно, едва шевеля губами: Что же это, твою мать, такое, скажите мне Что же это такое творится такое Глаза забегали и замерли на приборе. Мелькнула мысль схватить его, раздолбать о стену, растоптать осколки к чертовой матери, заорать что есть мочи, вырвать шнур и догнать жирного ублюдка. Запрыгнуть с воплями на потную спину, обмотать свинячью шею пару раз и тянуть, давить, давить.

Удавить гадину, потом схватить за лысую башку и стучать о мраморные плиты пятаком вниз, повозить хорошенько рылом по полу, стирая сальную улыбку о камень, стирая до самых ушей. Чтоб знал, сука, чтоб знал. Потом посидишь лет двадцать за решеткой, утихомиришься. Хватит времени все обдумать. Максим не то чтобы успокоился, но на смену ослепляющей кроваво-красной ярости, пеленой застилавшей ему глаза и огромными молотками стучавшей в виски, пришла пустота. Она была громадная и холодная, она подкралась быстро и бесшумно, она просто уже была здесь.

Пустота заполнила его целиком, пробралась ледяными щупальцами в самые укромные уголки его существа, обняла сердце и обвила душу. Вообще не было ничего. Внутри него воцарился абсолютный ноль, он не мог ни думать, ни чувствовать, и если бы старик очнулся и посмотрел на Максима, то он увидел бы, что из его глаза выбралась слеза. Оставляя неровный след, она съехала по скуле вниз и, собравшись в каплю, неподвижно зависла на небритом подбородке. Максим сидел в пустоте довольно долго, глядя на пробивающийся сквозь жалюзи солнечный свет и не видя его.

Видимо, пустота, владевшая им он никак не мог придумать лучшего определения для своих ощущений, вернее, не ощущений, а их отсутствия и высосавшая на время его чувства и мысли, заодно прибралась и там, где напачкал доктор Б. Не до конца, не тщательно, торопясь, но все же почистила. И пусть в уголках сознания еще остались сгустки зловонной слизи, они уже сохли, таяли и испарялись.

Максим с радостью понял, что может думать не только о безобразном эскулапе и о таких же отвратительных сценах предполагаемой расправы над ним. Он решил, что для окончательной победы над мыслями о докторе ему нужен душ. Тугие струи горячей воды. Сколько же я просидел, как истукан? Минут тридцать, не меньше, — подумал он и попрыгал к двери душа на одной ноге. Допрыгав, он вспомнил про обещанную Сашей газету и обернулся. Газета лежала на полу, свернутая трубкой.

Интересно, Филь видел ее? Наверно, нет, иначе бы на дерьмо изошел. Да, сначала душ, но еще более сначала — повязка. Максим совсем забыл про свое боевое ранение. Он присел, расшатал ногтями узелок и, отмотав бинт, скомкал его и бросил на кровать. Шрам, поделенный черными стежками на равные отрезки какая-то числовая ось, — подумал он , пересекал голень по диагонали.

Максим провел по нему сверху вниз, погладил, понажимал и с удовольствием отметил, что нигде не болит, только чуть-чуть чешется. Просторная — стены, пол и потолок в голубом с прослойкой кафеле, на стенах вертикально развешаны длинные тонкие лампы. Их свет отражался в металлической раковине-тюльпане и стоящем в правом дальнем углу унитазе, явно из одного комплекта с раковиной. Максим потряс и покрутил ногой, регулируя потоки крови, осторожно наступил на нее и вошел внутрь.

Пол был теплым и гладким. Он подошел к раковине и поцарапал ее ногтем. Нержавейка, так здорово отполированная, что Максим четко видел в ней волоски у себя на подбородке. А у них тут всё по высшему классу, всё какой-то люкс, — подумал он. Одно — огромное, во весь рост — возле угловой душевой кабины дымчатого стекла, второе, поменьше — над раковиной. Максим взял большой желтый кусок мыла, лежавший на мойке, отодвинул выпуклую дверцу, зашел в кабинку и включил воду.

Тонкие и острые шипящие струны натянулись между полом и потолком, в ногах заклубился пар. Он быстро помылся и потом просто плескался в потоках горячей, очень горячей воды, подставляя им то уши, то лицо, то спину. Нарезвившись вдоволь, Максим вышел из кабинки, натерся мохнатым полотенцем, обмотал его вокруг пояса и почувствовал себя свежим, отдохнувшим и очень новым. Совсем новый Максим, модели Ковалев, подходите, смотрите и не забывайте — пятнадцатипроцентная скидка.

Бери сейчас, заплатишь когда-нибудь, — сказал он своему отражению в большом зеркале и развернулся к нему. Вот он, Максим Александрович Ковалев, разгоряченный и голый по пояс. Родился первого мая года в учительской семье. Отец — Александр Федорович — умер в восемьдесят первом, инсульт. Был довольно известным в местном масштабе математиком, преподавал в РАУ.

Содержимому не хватало остроты сюжета. Мать — Елена Николаевна — до сих пор преподавала русский и литературу в старших классах шестьдесят седьмой школы. Обычное лицо, широкий лоб, волосы неопределенно-русые, взъерошенные, глаза серые, в детстве были голубыми. Рост — сто восемьдесят один, вес — восемьдесят шесть или около того. Лишние пять килограммов располагались по окружности над полотенцем — результат сидячей работы и любви к жареной картошке.

Он еще не бил тревогу, потому что если сделать вот так — Максим набрал в грудь воздуха и поднял руки над головой — то складки бесследно исчезали. На теле еще сохранились следы юношеского двухлетнего увлечения бодибилдингом — все занимались, и он занимался — а кто в шестнадцать лет не думает, что накачанные мышцы — единственно верный способ стать предметом обожания школьных красавиц? Именно поэтому, и только по этой причине они проводили вечера в изнурительном перемещении железа и замеряли убийственно медленно увеличивающиеся бицепсы, сдержанными, исполненными достоинства воплями приветствуя каждый новый сантиметр.

С замирающим сердцем они, перебивая друг друга, рассказывали невероятные истории из жизни их кумиров. Потом они восторженно затихали, представляя и примеряя на себя длиннющие ряды металлических дисков со штанги этого сверхчеловека, этого бога. А летом они надувались, как индюки, и степенно расхаживали по пляжу, стараясь попасть в поле зрения девочек и опасаясь слишком сильно выдохнуть. Если им удавалось заговорить с прекрасными дамами, то они пытались вести беседу снисходительно и неторопливо, и руки у них были расставлены слишком широко будто они обнимали невидимые футбольные мячи , а красные от напряжения лица они легко объясняли неправильно пристающим загаром.

Максим признался себе в этом понимании уже много позже, примерно в тот же период, когда осознал всю безнадежность такого метода завоевания женских сердец. Он согнул руку в локте и пощупал бицепс. Совершенно не интересующий женщин. Чтобы найти себе женщину, ему не понадобились бицепсы. Также ему не пригодились трицепсы, четырехглавые мышцы бедра, дельта- и трапециевидные мышцы, продольные и даже широчайшие мышцы спины. Скорее, это она его нашла.

Максим встретил Настю на своем дне рождения, и она пошла по единственно правильной дорожке, ведущей к его сердцу. В то время, чтобы предпринять попытку познакомиться, Максим сильно напивался. Если вы видели его разговаривающим с девушкой один на один, то могли не глядя ставить все свои деньги — он был пьян. Иначе не могло быть: Будучи трезвым, Максим тоже был мягким, романтичным и добродушным — демон появится позже — но ни в коем случае он не был говорлив.

Любые трезвые попытки завязать разговор с девушкой сопровождались сухостью в горле, легкой формой удушья, спазмами под ложечкой, а также вибрацией голоса и пальцев. Если же юная особа не поддерживала беседу после первой в меру складной фразы, подготовленной им заранее, вызубренной и озвученной с фальшивым воодушевлением, то Максим и вовсе терялся. Не могло быть и речи не то что об остроумии, а вообще — шансы на продолжение знакомства стремительно скатывались к Абсолютному Нулю.

Он до сих пор отлично помнил те ужасные пятьдесят минут поздней весны девяностого года, укрепившие его веру в свое ничтожество, хотя той истории стукнуло аж пятнадцать лет. Все здесь ругают китайцев, но понимают, что кроме как от них ничего хорошего ждать не приходится. Хорошее — муж китаец, работа в китайской компании, китайские фрукты, китайские рестораны, отдых в Китае. Книжками почему-то никто не интересуется.

Хотя на вокзале Иркутска удалось купить сборник В. Распутина с его автографом за рублей. Лучшего подарка из поездки по Сибири не придумать. Над городом периодически ревет сирена, как во время войны. Через трубу, тупо — прямо в небо. Комбинат находится практически в центре города. Дым валит постоянно, но когда раздается сирена, жуткий вой, начинается выброс какой-то реальной химии, и граждане сразу закрывают окна, заживают носы и все остальное.

Разит хуже, чем в общественном сортире. Очень грустно, когда это зловонье накрывает город в светлый праздник 1 сентября, День знаний. Детки в белых рубашечках и бантиках с цветами ходят по вонючим улицам города-помойки. С другой стороны города находится БрАз — Братский алюминиевый завод. Оттуда просто постоянно валит густой дым, как из какой-нибудь ТЭЦ. И все — на город. С третьей стороны — Братская ГЭС. Там ничего не происходит. Но оттуда постоянно ждут какого-нибудь кошмара, типа того, который случился год назад на Саяно-Шушенской станции.

С четвертой стороны — т. Здесь в 67 году были затоплены сотни деревень, кладбища. Тем не менее, люди здесь вовсю ловят рыбу и не брезгуют. Красноярском море рыбу из-за затопленных кладбищ ловить нельзя. Средняя зарплата здесь 8 тысяч рублей. Видели детей, стоящих на коленях у железнодорожного переезда и просящих милостыню. Путина и Медведева в этих краях называют просто: Вобщем, местечко дико депрессивное. Удалось снять 3-х комнатную квартиру, правда, без стиральной машины и с ужасной электрической плитой.

Зато в ванной есть джакузи. Дом, кстати, хрущевская пятиэтажка, а в квартире была сделана перепланировка. Все удовольствие — 8 тысяч в месяц. Поживу здесь пару-тройку недель. Попутешествую, понаслаждаюсь общением с туземцами и туземками. Был уже в нескольких районных городах и деревнях. Такую нищету представить просто невозможно. Местный врач рассказал мне, что некоторые дети ходят в школу без нижнего белья…….. Мандарины — рублей.

Зато очень много дешевой водки. Соотношение полов здесь — 1 к 3. То есть на трех баб один мужик! Поэтому сплошь и рядом мамаша и дочка живут с одним мужиком. Полным-полно матерей в возрасте лет. Из-за этого же много лесбиянок. Был в городе Зима. Правят балл — единороссы. Уже второй год заколочен местный роддом. Население города — 34 тысячи человек. В год рождается детей. Женщины вынуждены рожать в машинах скорой помощи, которые заказывают на нужный день. Кто не успевает — дома. До ближайших городов — Ангарск, Куйтун, Иркутск — километров.

Саянск — 24 км. Но ведь не у всех есть машины и деньги на такси. Братским морем, в тайге много деревень. Между ними расстояние в километров. По бездорожью — на пароме — снова по разбитым дорогам. Некоторые деревни совсем маленькие. Некоторые — человек. Если умирает человек, труп надо отвезти в Братск. Его надо на что-то погрузить, довезти до парома, переправить на другой берег, довезти до морга, зарегистрировать, и потом тем же путем доставить за море, в родную деревню на кладбище.

Такое путешествие в оба конца в компании с покойником стоит диких бабок по местным меркам, да и занимает дня три. Поэтому здесь просто не регистрируют умерших, закапывают в землю просто так. Из числящихся совершеннолетними жителей одного села, в живых осталось только На каких-нибудь умерших бабушек по-прежнему присылают пенсию, местные ее делят и пропивают.

А на выборах их голоса перекупают то единороссы, то лдпр. Дело в том, что местный избирком может состоять целиком из родственников. Они получают от партийных агитаторов взятки в тысяч на всех и в конце дня выборов отмечают покойников как явившихся и ставят галочку напротив заплатившей партии. А ты знаешь, что у нас Сибирь не электрифицирована? Провода не протянули до сих пор, хотя куча электростанций, причем самых мощных в Европе: Но вот провода при советской власти не успели везде подвести.

Линии тянут только на запад. На турбазах даже на Байкале! Хотя в некоторых электричество, конечно, есть. Но там проживание в сутки стоит около четырех тысяч. Мы с дочкой принесли керосиновую горелку в номер и на ней грели чай. Везде по-разному херово, некомфортно, но одинаково красиво. Но если представить себе жизнь т. Причем, я здесь был уже 24 года назад. Тогда хоть и ругали жизнь, но старались ее улучшать. А сейчас все нацелено только на выкачивание денег из природы. Но при этом, по договоренности с администрацией района, уже не выплачивает никаких!

Его, кстати, здесь осталось на 30 лет. Об этом я прочитал в интервью с мэром братского района. Он надеется, что лес вырастет. Кедр так быстро не восстанавливается.

Крестьянинова Татьяна_Яндекс. Однако вернуть билет нужно не позже.

Фискальный накопитель подписывает присваивает оборудование уникальный идентификатор и. Компании. Будем рады купить Вам в работе. Число можно будет купить билеты за 60 суток, я могу получать оплату по картам от покупателей. что этому спокойному. Одной инспекции.

Похожие темы :

Случайные запросы